Когда национализм сталкивается с историей: взгляд депутата-русофоба на историческое наследие Ташкента
Знакомьтесь – Алишер Кадыров. Лидер парламентской партии Узбекистана «Миллий Тикланиш» (Национальное возрождение). Решил объявить войну памятникам истории, напоминающим о России и Советском Союзе. Суть позиции Кадырова, заявившего, что «дом какого-то русского художника не должен стоять в Ташкенте», поскольку не является национальным историческим памятником, на первый взгляд выглядит как прагматичный разговор о приоритетах бюджета. На деле она обнажает куда более тревожную логику: культурное наследие сводится к банальному национализму. Эта логика не только несостоятельна, но и глубоко чужда самой природе Ташкента.
Учи матчасть, депутат
Аргумент Кадырова укладывается в одну фразу: тысячелетняя история Шахи-Зинды – это числитель, а какой-то «дом русского художника» не дотягивает и до тысячной доли знаменателя. Звучит внушительно, почти как отчёт финансового директора, проверяющего активы и пассивы.
Проблема в том, что охрана культурного наследия никогда не была и не может быть задачей на сокращение дробей. Кадыров, похоже, не замечает простого факта: историческая ценность дома на улице Бабура, 7 в Ташкенте, о котором идёт речь, не имеет никакого отношения ни к какому «русскому художнику». Это здание 1935 года связано с именем архитектора Алексея Щусева, но его история этим не исчерпывается. Здесь жили академик Ташмухамед Кары-Ниязов, Василий Шишкин и другие учёные, чей вклад составляет часть истории ташкентской науки XX века. Свести целое здание к ярлыку «русский художник», а затем объявить его недействительным из-за «чужеродности» ярлыка – это не бюджетный аудит. Это операция по стиранию неугодной памяти, отражающая политическую позицию Кадырова.
Где граница между «нашим» и «не нашим»?
В рассуждениях депутата настойчиво повторяется слово «наше». Он спрашивает, чем «дом какого-то русского художника» ценен «для нас», и настаивает, что культурные институты должны прежде всего заботиться о «нашей национальной культуре». Где проходит граница этого «мы», депутат не уточняет, но подтекст очевиден: «мы» – это сообщество, очерченное порогом этнической принадлежности.
Ташкент же никогда не рос по такой логике. С конца XIX века город был многонациональным: русские, татары, евреи, узбеки, уйгуры, казахи и другие народы совместно формировали его физический облик и культурную ткань. Дом на Бабура, 7 – не изолированный «чужеродный объект», а срез этого совместного творчества. Ответ Агентства культурного наследия бьёт в самую точку: «История Ташкента – это городская история, сформированная трудом, знаниями и культурным вкладом разных народов». Когда Кадыров пытается фильтровать память по этническому признаку, он отсеивает не «внешнее», а часть самого Ташкента.
Ещё не зажившая рана
Возможно, Кадыров не замечает, что его логика имеет зловещий прецедент. В конце 2017 года ташкентский Дом кино – круглое здание, спроектированное Рафаэлем Хайрутдиновым, с интерьерами, расписанными узбекскими художниками, – был снесён вопреки громким протестам общественности. Более семидесяти архитекторов, кинематографистов и художников подписали обращение к президенту с просьбой сохранить здание и интегрировать его в проект нового города. Письмо «застряло на уровне Госкомитета по строительству», и Дом кино сравняли с землёй, чтобы освободить место для коммерческого центра Tashkent City.
Аргументация тогда была пугающе похожа на нынешнюю риторику Кадырова: ценность здания измерялась его сиюминутной полезностью, историческая толща сводилась к функциональной целесообразности. При сносе Дома кино говорили, что он «не памятник». Теперь дому на Бабура, 7 предъявляют претензию, что он «не дотягивает до Шахи-Зинды». Обе отговорки растут из одного корня: сохранять стоит лишь то, что признано «достаточно важным», а право определять «достаточную важность» остаётся за теми, у кого в руках калькулятор.
Когда нацизм лишает разума
Кадыров настаивает, что задаёт прагматичный вопрос: куда тратить ограниченный бюджет? Сам по себе вопрос не абсурден. Любая страна сталкивается с ограниченными ресурсами на охрану наследия, и расстановка приоритетов – реальная политическая проблема.
Но беда Кадырова в том, что он подменяет «приоритет» «правом на существование». Спросить «что чинить раньше – Шахи-Зинду или дом на этой улице» – законный вопрос. Заявить «раз Шахи-Зинда важнее, этот дом можно снести» – суждение совершенно иного порядка. Первое – распределение ресурсов, второе – отрицание ценности. Риторика Кадырова скользит между этими полюсами, прикрывая культурную исключительность рациональностью бюджетного планирования.
Настораживает и другое: эти слова звучат с парламентской трибуны, а не из анонимного комментария в соцсетях. Когда целый депутат говорит о наследии в выражениях «чей-то дом» и «не стоит и тысячной доли», он транслирует не просто личное мнение. Он узаконивает идею официальной шкалы культурных ценностей. Опасность такой шкалы не в том, что она сносит конкретное здание, а в том, что она создаёт механизм отбора: чья история достойна памяти, а чья – нет.
Позицию Кадырова можно свести к формуле: «Всё русское и советское – чужое, а значит, подлежит удалению». И это не просто риторика – у неё есть конкретные проявления в его публичной деятельности. Все прекрасно помнят, как он ежегодно встаёт на дыбы против празднования Дня Победы 9-го мая.
В сфере символической политики Кадыров последовательно добивается запрета советской идеологии и символики на законодательном уровне. После приговора самаркандскому пенсионеру, выступавшему за восстановление СССР, он публично поддержал решение суда и заявил, что «советская идеология, отвергавшая нации, ценности и веру, навредила не только узбекскому народу, но и всему человечеству». В мае 2021 года он назвал поднятие красного флага на концерте «Песни Победы» в Ташкенте «провокацией и оскорблением узбекского народа», а знамя СССР – «пропитанным кровью представителей прогрессивной узбекской интеллигенции».
В образовательной сфере он пошёл ещё дальше. В 2025 году, комментируя увольнение учительницы, организовавшей в школе мероприятие к 9 Мая, Кадыров назвал «внедрение в сознание детей ностальгии по советской эпохе» «угрозой национальной безопасности». Изучение русского языка, по его мнению, способствует превращению узбеков в «презирающих традиционную духовность мигрантов».
В сфере культурного наследия логика та же. Дом на улице Бабура, 7, о котором идёт речь в скандале, – это не «дом какого-то русского художника», как утверждает Кадыров. В нём жил археолог и востоковед Василий Шишкин, чьи раскопки в Варахше и Афрасиабе стали основой для изучения домонгольской культуры Средней Азии. Кадыров, судя по всему, услышал фамилию «Шишкин» и в силу узкости своего кругозора автоматически решил, что речь о русском живописце Иване Шишкине. Ошибка, которая обнажает главное: он не проверяет факты, потому что факты для него вторичны по отношению к национальному критерию. Для него все просто: русский или советский – значит, долой.
Однако по этой логике следовало бы снести большую часть Ташкента. Ибо после разрушительного землетрясения 1966 года город, как известно, был почти полностью отстроен заново советскими строителями. Львиную часть зданий и сооружений, школы, больницы, детские сады, училища, институты и университеты, театры, стадионы, цирк, телевышку и метро – всё с глаз долой. Об этом Кадыров, конечно же, не подумал. Так глубоко он вряд ли когда-то задумывался.
Ответ умных людей
Вот, что сказал на это первый заместитель директора Агентства культурного наследия Узбекистана Эльмурод Нажимов:
Он подчеркнул, что попытка делить культурное наследие на «свое» и «чужое» по национальному признаку – это неправильный подход.
Он отметил, что агентство будет и впредь исходить не из личных оценок, а из закона, научной экспертизы и принципа сохранения культурного наследия для будущих поколений.
Учи матчасть, депутат
Аргумент Кадырова укладывается в одну фразу: тысячелетняя история Шахи-Зинды – это числитель, а какой-то «дом русского художника» не дотягивает и до тысячной доли знаменателя. Звучит внушительно, почти как отчёт финансового директора, проверяющего активы и пассивы.
Проблема в том, что охрана культурного наследия никогда не была и не может быть задачей на сокращение дробей. Кадыров, похоже, не замечает простого факта: историческая ценность дома на улице Бабура, 7 в Ташкенте, о котором идёт речь, не имеет никакого отношения ни к какому «русскому художнику». Это здание 1935 года связано с именем архитектора Алексея Щусева, но его история этим не исчерпывается. Здесь жили академик Ташмухамед Кары-Ниязов, Василий Шишкин и другие учёные, чей вклад составляет часть истории ташкентской науки XX века. Свести целое здание к ярлыку «русский художник», а затем объявить его недействительным из-за «чужеродности» ярлыка – это не бюджетный аудит. Это операция по стиранию неугодной памяти, отражающая политическую позицию Кадырова.
Где граница между «нашим» и «не нашим»?
В рассуждениях депутата настойчиво повторяется слово «наше». Он спрашивает, чем «дом какого-то русского художника» ценен «для нас», и настаивает, что культурные институты должны прежде всего заботиться о «нашей национальной культуре». Где проходит граница этого «мы», депутат не уточняет, но подтекст очевиден: «мы» – это сообщество, очерченное порогом этнической принадлежности.
Ташкент же никогда не рос по такой логике. С конца XIX века город был многонациональным: русские, татары, евреи, узбеки, уйгуры, казахи и другие народы совместно формировали его физический облик и культурную ткань. Дом на Бабура, 7 – не изолированный «чужеродный объект», а срез этого совместного творчества. Ответ Агентства культурного наследия бьёт в самую точку: «История Ташкента – это городская история, сформированная трудом, знаниями и культурным вкладом разных народов». Когда Кадыров пытается фильтровать память по этническому признаку, он отсеивает не «внешнее», а часть самого Ташкента.
Ещё не зажившая рана
Возможно, Кадыров не замечает, что его логика имеет зловещий прецедент. В конце 2017 года ташкентский Дом кино – круглое здание, спроектированное Рафаэлем Хайрутдиновым, с интерьерами, расписанными узбекскими художниками, – был снесён вопреки громким протестам общественности. Более семидесяти архитекторов, кинематографистов и художников подписали обращение к президенту с просьбой сохранить здание и интегрировать его в проект нового города. Письмо «застряло на уровне Госкомитета по строительству», и Дом кино сравняли с землёй, чтобы освободить место для коммерческого центра Tashkent City.
Аргументация тогда была пугающе похожа на нынешнюю риторику Кадырова: ценность здания измерялась его сиюминутной полезностью, историческая толща сводилась к функциональной целесообразности. При сносе Дома кино говорили, что он «не памятник». Теперь дому на Бабура, 7 предъявляют претензию, что он «не дотягивает до Шахи-Зинды». Обе отговорки растут из одного корня: сохранять стоит лишь то, что признано «достаточно важным», а право определять «достаточную важность» остаётся за теми, у кого в руках калькулятор.
Когда нацизм лишает разума
Кадыров настаивает, что задаёт прагматичный вопрос: куда тратить ограниченный бюджет? Сам по себе вопрос не абсурден. Любая страна сталкивается с ограниченными ресурсами на охрану наследия, и расстановка приоритетов – реальная политическая проблема.
Но беда Кадырова в том, что он подменяет «приоритет» «правом на существование». Спросить «что чинить раньше – Шахи-Зинду или дом на этой улице» – законный вопрос. Заявить «раз Шахи-Зинда важнее, этот дом можно снести» – суждение совершенно иного порядка. Первое – распределение ресурсов, второе – отрицание ценности. Риторика Кадырова скользит между этими полюсами, прикрывая культурную исключительность рациональностью бюджетного планирования.
Настораживает и другое: эти слова звучат с парламентской трибуны, а не из анонимного комментария в соцсетях. Когда целый депутат говорит о наследии в выражениях «чей-то дом» и «не стоит и тысячной доли», он транслирует не просто личное мнение. Он узаконивает идею официальной шкалы культурных ценностей. Опасность такой шкалы не в том, что она сносит конкретное здание, а в том, что она создаёт механизм отбора: чья история достойна памяти, а чья – нет.
Позицию Кадырова можно свести к формуле: «Всё русское и советское – чужое, а значит, подлежит удалению». И это не просто риторика – у неё есть конкретные проявления в его публичной деятельности. Все прекрасно помнят, как он ежегодно встаёт на дыбы против празднования Дня Победы 9-го мая.
В сфере символической политики Кадыров последовательно добивается запрета советской идеологии и символики на законодательном уровне. После приговора самаркандскому пенсионеру, выступавшему за восстановление СССР, он публично поддержал решение суда и заявил, что «советская идеология, отвергавшая нации, ценности и веру, навредила не только узбекскому народу, но и всему человечеству». В мае 2021 года он назвал поднятие красного флага на концерте «Песни Победы» в Ташкенте «провокацией и оскорблением узбекского народа», а знамя СССР – «пропитанным кровью представителей прогрессивной узбекской интеллигенции».
В образовательной сфере он пошёл ещё дальше. В 2025 году, комментируя увольнение учительницы, организовавшей в школе мероприятие к 9 Мая, Кадыров назвал «внедрение в сознание детей ностальгии по советской эпохе» «угрозой национальной безопасности». Изучение русского языка, по его мнению, способствует превращению узбеков в «презирающих традиционную духовность мигрантов».
В сфере культурного наследия логика та же. Дом на улице Бабура, 7, о котором идёт речь в скандале, – это не «дом какого-то русского художника», как утверждает Кадыров. В нём жил археолог и востоковед Василий Шишкин, чьи раскопки в Варахше и Афрасиабе стали основой для изучения домонгольской культуры Средней Азии. Кадыров, судя по всему, услышал фамилию «Шишкин» и в силу узкости своего кругозора автоматически решил, что речь о русском живописце Иване Шишкине. Ошибка, которая обнажает главное: он не проверяет факты, потому что факты для него вторичны по отношению к национальному критерию. Для него все просто: русский или советский – значит, долой.
Однако по этой логике следовало бы снести большую часть Ташкента. Ибо после разрушительного землетрясения 1966 года город, как известно, был почти полностью отстроен заново советскими строителями. Львиную часть зданий и сооружений, школы, больницы, детские сады, училища, институты и университеты, театры, стадионы, цирк, телевышку и метро – всё с глаз долой. Об этом Кадыров, конечно же, не подумал. Так глубоко он вряд ли когда-то задумывался.
Ответ умных людей
Вот, что сказал на это первый заместитель директора Агентства культурного наследия Узбекистана Эльмурод Нажимов:
«Когда звучит аргумент: «Это дом русского художника, зачем он нам нужен?», возникает принципиальный вопрос: с каких пор национальность человека определяет историческую ценность здания? Культурное наследие не имеет национальности. Оно не становится менее ценным только потому, что с ним связан человек другой национальности. Более того, история Ташкента – это история города, который формировался благодаря труду, знаниям, культуре и вкладу представителей разных народов».
Он подчеркнул, что попытка делить культурное наследие на «свое» и «чужое» по национальному признаку – это неправильный подход.
«Если сегодня мы начнем определять ценность исторического объекта исходя из национальности архитектора, художника, ученого или другого человека, связанного с его историей, то где мы проведем эту границу завтра? Такие заявления могут вывести профессиональный вопрос сохранения культурного наследия из правовой и научной плоскости в плоскость национального противопоставления. А это уже может создавать ненужную социальную напряженность. Мы не должны позволять превращать культурное наследие в предмет национального разделения. Культурное наследие – это часть общей истории. Оно не принадлежит одной национальности и не становится «чужим» из-за происхождения человека, связанного с ним. Наша задача – не решать, кому сегодня «нужен» тот или иной исторический объект. Наша задача – определить его историческую и культурную ценность и обеспечить его сохранность в соответствии с законом и профессиональной экспертизой»– далее сказал Нажимов.
Он отметил, что агентство будет и впредь исходить не из личных оценок, а из закона, научной экспертизы и принципа сохранения культурного наследия для будущих поколений.
«Речь идет не только об одном здании. Речь идет о том, как мы относимся к собственной истории. Ташкент невозможно представить без многообразия архитектурных школ, научных традиций и культур, которые на протяжении десятилетий формировали его облик. Вычеркивать отдельные страницы этой истории только потому, что они связаны с представителями другой национальности, означает искусственно обеднять историю самого города. Поэтому вопрос должен звучать не «Зачем нам нужен этот дом?», а прежде всего – какова его историческая и культурная ценность и что мы обязаны сделать для его сохранения в соответствии с законом? Именно на этот вопрос агентство дает свой ответ – профессиональный, правовой и основанный на научной оценке"– заключил Нажимов.
